Что сделать, чтобы детей умершей не забрали в детский дом?

Сиротские миллионы

Что сделать, чтобы детей умершей не забрали в детский дом?

«И сколько у тебя было?» — спрашиваем Диму, невысокого, очень худого и похожего на подростка выпускника детского дома.

«Миллионы, — не без гордости признается он, — два!»

«Ну и где они, твои миллионы?»

«Где, где? В Караганде!» — широко улыбается парень, признавая, что приличная, в общем-то, сумма уже давно улетела в неизвестном направлении.

Выпускники детских домов выходят в жизнь, имея за спиной, а точнее — на банковской карте, разные капиталы. Есть те, у кого за душой действительно ни гроша, — как правило, это дети, у которых нет инвалидности и живы родители. По закону именно родители должны выплачивать сыновьям и дочерям алименты.

Другое дело, если родители умерли: в таком случае на карту ребенка ежемесячно поступает пенсия по потере кормильца. Имеющаяся инвалидность тоже дает право на определенную пенсию.

По закону до 18 лет распоряжаться этими деньгами ребенок не может.

Но как только достигается необходимый возраст, вся сумма оказывается в руках юного владельца, и расходы его никто не контролирует, даже если у ребенка есть диагноз «умственная отсталость», но при этом он не признан недееспособным.

Жаль только, что случаев, когда эти деньги удалось сохранить или потратить на что-то действительно полезное, — никто из специалистов или волонтеров, работающих с выпускниками детских домов, припомнить не может. Нередко выпускнику и вовсе не удается воспользоваться этими деньгами, потому что за ними начинается настоящая охота.

Кошелек или жизнь

О том, почему сиротские деньги разрушают жизни выпускников детских домов и что с этим делать, разговариваем с руководителем Центра постинтернат­ного сопровождения РООВСО «Домик дет­ства» Станиславом Дубининым.

руководителб Центра постинтернат­ного сопровождения РООВСО «Домик дет­ства»

«Начнем с того, что эти деньги — по сути «халявные», выпускник их не заработал, они просто свалились ему с неба, а значит, и отношение к ним соответствующее: их не ценят и легко тратят, — говорит Дубинин. — По большому счету «деньги» и «их роль в жизни детдомовцев» — весьма иллюзорные понятия.

И получивший доступ к большой сумме выпускник начинает жить со скоростью 200 тысяч рублей в час. На что тратит? Покупает дорогие гаджеты, дарит дорогие подарки друзьям, которых в такой ситуации появляется в избытке, снимает квартиру за огромные деньги, тем более что он просто не знает реальной стоимости жилья, ходит в сауны и клубы.

При этом у выпускника появляется ложное ощущение, что деньги будут всегда. Но деньги рано или поздно заканчиваются, а привычка к красивой жизни остается. Сначала отправляются в ломбарды ноутбуки и телефоны. Потом настает время брать деньги в долг. Желающие помочь с той или иной суммой найдутся всегда. Возвращать долг нечем.

К должнику начинаются визиты крепких парней, включаются «счетчики», начинаются угрозы. А потом просто предлагают отработать долг. И научат как.

Например, расскажут, как правильно воровать вещи из магазинов, как с них снять магнитные чипы… А если у ребенка есть жилье, например, досталось от родителей, — будут заставлять продать квартиру, обещая, что заберут только свои деньги, а на остальное можно будет купить что-то другое, более скромное. Тут уж как повезет — могут оставить и без денег, и без жилья».

История Сергея — типична. Выпускник детского дома с диагнозом «умственная отсталость» даже не удивился, когда у него внезапно появились новые друзья. Случайная встреча с одним из них на улице города оказалась роковой. Обрадовавшись встрече, новый друг обнял Сергея.

А через несколько метров выпускника ждала встреча с сотрудниками полиции, которые неожиданно решили Сережу обыскать, и нашли у него в кармане… пакет с белым порошком.

Как он туда попал, Сергей сообразил не сразу, зато уже через несколько минут выпускник оказался в полицей­ском участке, где ему доступно объяснили: или 500 тысяч рублей сейчас — или срок на зоне, допустим, 7 лет.

У самого Сережи денег уже не было. Полицейские доброжелательно предложили обзвонить приятелей-выпускников и попросить у них в долг.

«Выпускников «пасут», и точно знают, у кого есть деньги, а у кого нет, — говорит Станислав Дубинин. — Получить эту информацию несложно. Ребенок имеет право запрашивать информацию о количестве денег на своем счете. Узнал, похвалился лучшему другу, тот рассказал другому. Нередко охотники за сиротскими деньгами — сами выпускники детских домов.

Способов отнять деньги множество. Вот только что мы занимались одним из наших пострадавших подопечных, деньги у него ото­брали такие же выпускники, только по­старше.

Налетели толпой, пригрозили, ото­брали карту и заставили сказать ПИН-код. Нам пришлось приложить немало усилий для того, чтобы разрешить эту ситуацию.

Но, как правило, запуганные дети просто молчат о том, что с ними происходит».

А если это любовь?

И конечно, 18‑летия выпускника с не­терпением ждут «женихи» и «невесты». Любовь до гроба заканчивается в тот момент, когда удается выжать из «своей половинки» все деньги.

Рассказывает Ольга, выпускница детского дома: «Бабушка у меня умерла от туберкулеза, а мамка сразу же после похорон повесилась во дворе.

Поэтому мы с сестрой пять, что ли, лет получали пенсии по потере кормильца, в сумме оказалось 850 тысяч. Помню, я зашла в наш бывший дом, он тогда еще не был такой руиной, села в пустой кухне… И в эту минуту дверь открылась и вошел Али.

Ну тогда я не знала, что это Али, просто такой красавчик, во всем джинсовом и кожаной куртке прикольной».

Ольга мечтательно прикрывает глаза. Рассказывает, что с этого момента началась самая счастливая пора в ее жизни. Жаль, длилась недолго — ровно 12 недель. Именно столько потребовалось Али, чтобы красиво промотать 850 тысяч сирот­ских рублей и устроить Ольге нормальную беременность. Разумеется, она родила.

К Ольге на руки лезет хорошенький темноглазый мальчик. «Иди поиграй с сестренкой», — говорит она, и мальчик послушно топает к не очень чистому на вид одеялу, где ползает девочка еще меньших размеров, в тяжелом от содержимого памперсе.

Нормы контроля

Добавим, что сироте необязательно ждать наступления заветных 18 лет для того, чтобы начать проматывать деньги. По закону ребенок может получать небольшие суммы со счета на личные расходы. Например, для приобретения одежды.

Разрешение несовершеннолетнему на съем определенной суммы дает опека по ходатайству главного опекуна, то есть директор детского дома. Помимо этого, всегда найдутся взрослые, готовые помочь изъять свои законные средства со счета. Они возьмут комиссию — 10%.

Бороться с такими посредниками, а сейчас они активно рекламируют свои услуги, в том числе и через интернет, — невероятно сложно, поскольку никогда нет заявления от потерпевшего.

«Получается, что в масштабе страны ежегодно на ветер улетают сотни миллионов государственных денег, — комментирует Станислав Дубинин. — И государству на это наплевать.

Я вижу один выход — ввести контроль за расходами выпускников, законодательно определить, на что именно можно тратить эти средства. На покупку жилья, мебели, на образование… Как материнский капитал. Его же нельзя потратить на что угодно.

Возможно, стоит ввести лимит денежных средств, которые выпускник может снять в течение месяца. В противном случае эти деньги так и будут утекать в никуда.

И конечно, эти деньги манят криминалитет, аферистов всех мастей, просто вымогателей. И выпускники остаются ни с чем; приходится, когда им дают жилье, собирать по ложке и чашке даже в тех случаях, когда можно было бы и мебель купить, и ремонт сделать.

С одной стороны, система детских домов устроена так, что ребенок выходит из нее абсолютно не подготовленным к реальной жизни, инфантильным, не умеющим разбираться в людях. А с другой — государство дает этим детям большие суммы, снимая с себя всякую ответственность за то, что будет дальше».

Источник: https://novayagazeta.ru/articles/2016/07/01/69121-sirotskie-milliony

Девочку, умершую в детском доме Удмуртии, не раз осматривали врачи

Что сделать, чтобы детей умершей не забрали в детский дом?

Шокирующая новость о том, что в детском доме Ижевска из-за отсутствия медицинской помощи скончалась 8-летняя девочка, накануне облетела страну.

На следующий день на сайте Следственного комитета Удмуртии появилась информация о том, что по этому поводу возбуждено уголовное дело, ведется следствие. Кроме того, стало известно, что в Удмуртию с визитом собирается главный защитник детей страны Павел Астахов.

Специально для портала izhlife.ru и газеты «Центр» директор Республиканского детского дома Елена Лучихина рассказала, что на самом деле происходило в стенах заведения.

Приют

8-летняя Арина (ученица 2-го класса) поступила в Республиканский детский дом в Ижевске в октябре 2012 года. В детдом девочка попала с родной и двоюродной сестрами. «Переселиться» сюда им пришлось по воле рока – дом семьи сгорел, и детям попросту негде стало жить. Но девочки поступили в детдом с условием, что как только мама сможет обеспечить им кров, их незамедлительно заберут из приюта.

Мама Арины часто навещала девочек и приносила им игрушки, хоть дети в этом и не нуждались: в детдоме есть все необходимое.

Первые звоночки

– В субботу, 17 ноября, Арина пожаловалась на головную боль. Медсестра ее осмотрела, поместила в изолятор. Спустя какое-то время девочка почувствовала себя хорошо и побежала дальше играть с детьми. За выходные это повторялось неоднократно, – рассказала Елена Лучихина.

В понедельник, 19 ноября, медсестра повезла девочку во вторую городскую больницу. Там её осмотрел травматолог, сделал снимки (директор показывает все копии снимков и врачебных бланков приема. – Прим. ред.). Далее девочку показали ЛОРу. Диагноз – двухсторонний отит, в том числе диагностировали миозит шейной области (воспаление мышц. – Прим. авт.). Было назначено лечение.

Но даже после приема лекарств Арине не становилось лучше. Она продолжала жаловаться на боль в шее. Посоветовавшись с врачом, Елена Анатольевна вместе с нянечкой повезла девочку в отделение хирургии 8-й городской больницы.

– Арина на протяжении всей болезни и кушала, и с детьми играла. Не было таких моментов, о которых писали некоторые СМИ, что девочка якобы плакала от боли. Как только она чувствовала боль, ей давали таблетку, и ей становилось лучше, – продолжила рассказ директор учреждения.

В среду второклассница почувствовала себя лучше, но явного улучшения не было. Врач детдома выписал направление в нейрохирургию.

Ухудшение

– В четверг, 22 ноября, вызвали «скорую», которая отвезла ее в нейрохирургию. Там повторно сделали снимки, девочку осмотрел нейрохирург, и отвезли ее обратно в детский дом. В пятницу улучшений не было, врач принял решение везти ребенка в инфекционную больницу.

Директор приюта приняла решение лично везти девочку в больницу. Еще в коридоре детдома малышке стало плохо, она стала терять сознание. Вызвали «скорую», девочку привезли в больницу, где она и умерла.

Елена Лучихина резюмировала: «Я сделала все по совести».

Официально

Министерство здравоохранения Удмуртии в связи со смертью Арины провело экспертную оценку медицинских документов и экспертную проверку.

– Смерть ребенка произошла от бактериально-токсического шока, обусловленного тяжелым стрептококковым сепсисом на фоне патологии гуморального иммунитета, – говорится в письме директору детдома от имени заместителя министра здравоохранения Удмуртии Людмилы Гузнищевой.

– Выявлены неблагоприятные факторы, оказывающие роль на снижение функции иммунной системы ребенка: заболевание матери, осложненное течение беременности, алкоголизм матери, плохие бытовые условия при проживании в семье, длительно протекающий токсокароз (в народе – глисты – широко распространенное, но недостаточно изученное паразитарное заболевание человека.

Прогноз в целом благоприятный, однако при тяжелых поражениях органов возможен летальный исход. – Прим. авт.) и его лечение препаратами, подавляющими иммунитет.

По нашим данным, заболевание, которое вызвало смерть девочки, очень трудно диагностируется и еще труднее лечится. Процент умерших от этой болезни зашкаливает за 90.

Иными словами, на состояние девочки и течение болезни существенно повлияли плохая наследственность, плохие бытовые условия в семье и ослабленный иммунитет. Кстати, хоронил девочку и организовывал поминки детский дом. Мама Арины ни на похороны, ни на поминки не пришла.

Источник: http://izhlife.ru/crime/29997-devochku-umershuyu-v-detskom-dome-udmurtii-ne-raz-osmatrivali-vrachi.html

На что имеют право сотрудники опеки? Из-за чего они могут забрать детей? Отвечает президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская

Что сделать, чтобы детей умершей не забрали в детский дом?

Многие родители подвержены фобии, связанной с органами опеки: придут люди, увидят, что на полу грязно, найдут синяк у ребенка и заберут его в детский дом. «Медуза» попросила президента фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елену Альшанскую рассказать, на что имеют право сотрудники опеки и какими критериями они руководствуются, когда приходят в семью.

Вообще закон предполагает только один вариант «отобрания» ребенка из семьи не по решению суда. Это 77-я статья Семейного кодекса, в которой описывается процедура «отобрания ребенка при непосредственной угрозе его жизни или здоровью».

Только нигде вообще, ни в каком месте не раскрывается, что называется «непосредственная угроза жизни и здоровью». Это решение полностью отдают на усмотрение органов. И в чем они эту угрозу усмотрят — их личное дело.

 Но главное, если все же отобрание происходит, они должны соблюсти три условия. Составить акт об отобрании — подписанный главой муниципалитета. В трехдневный срок — уведомить прокуратуру. И в семидневный срок подать в суд на лишение либо ограничение прав родителей.

То есть эта процедура вообще пути назад для ребенка в семью не предусматривает.

Если сотрудникам опеки непонятно, есть непосредственная угроза или нет, но при этом у них есть какие-то опасения, они ищут варианты, как ребенка забрать, обойдя применение этой статьи.

 Также на поиски обходных путей очень мотивирует необходимость за семь дней собрать документы, доказывающие, что надо семью лишать или ограничивать в правах.

 И мороки много очень, и не всегда сразу можно определить — а правда за семь дней надо будет без вариантов уже требовать их права приостановить? Вообще, никогда невозможно это определить навскидку и сразу, на самом деле.

Как обходится 77-я статья? Например, привлекается полиция, и она составляет акт о безнадзорности — то есть об обнаружении безнадзорного ребенка. Хотя на самом деле ребенка могли обнаружить у родителей дома, с теми же самыми родителями, стоящими рядом. Говорить о безнадзорности в этом смысле невозможно.

Но закон о профилактике беспризорности и безнадзорности и внутренние порядки позволяют МВД очень широко трактовать понятие безнадзорности — они могут считать безнадзорностью неспособность родителей контролировать ребенка.

Полицейские могут сказать, что родители не заметили каких-то проблем в поведении и здоровье ребенка или не уделяют ему достаточно внимания — значит, они не контролируют его поведение в рамках этого закона. Так что мы можем составить акт о безнадзорности и ребенка забрать.

Это не просто притянуто за уши, это перепритянуто за уши, но большая часть отобраний происходит не по 77-й статье. Почему полиция не возражает и не протестует против такого использования органами опеки? Мне кажется, во-первых, некоторые и правда считают, что безнадзорность — понятия такое широкое.

Но скорее тут вопрос о «страшно недобдеть», а если и правда с ребенком что-то случится завтра? Ты уйдешь, а с ним что-то случится? И ответственность за это на себя брать страшно, и есть статья — за халатность.

Второй, тоже очень распространенный вариант — это добровольно-принудительное заявление о размещении ребенка в приют или детский дом, которое родители пишут под давлением или угрозой лишения прав. Или им обещают, что так намного проще будет потом ребенка вернуть без лишней мороки. Сам сдал — сам забрал.

Самое удивительное и парадоксальное, что иногда получается, что, выбирая другие форматы, органы опеки и полиция действуют в интересах семьи и детей.

Потому что, если бы они все-таки делали акт об отобрании, они бы отрезали себе все пути отступления — дальше по закону они обязаны обращаться в суд для лишения или ограничения родительских прав. И никаких других действий им не приписывается.

А если они не составляют акт об отобрании, то есть всевозможные варианты, вплоть до того что через несколько дней возвращают детей домой, разобравшись с той же «безнадзорностью». Вроде «родители обнаружились, все замечательно, возвращаем».

Опека никогда не приходит ни с того ни с сего. Никаких рейдов по квартирам они не производят. Визит опеки, как правило, следует после какой-то жалобы — например, от врача в поликлинике или от учителя.

Еще с советских времен есть порядок: если врачи видят у ребенка травмы и подозревают, что тот мог получить их в результате каких-то преступных действий, он обязан сообщить в органы опеки.

Или, например, ребенок приносит в школу вшей, это всем надоедает, и школа начинает звонить в опеку, чтоб они приняли там какие-то меры — либо чтобы ребенок перестал ходить в эту школу, либо там родителей научили мыть ему голову. И опека обязана на каждый такой сигнал как-то прореагировать.

Формально никаких вариантов, четких инструкций, как реагировать на тот или иной сигнал, нет. В законе не прописаны механизмы, по которым они должны действовать в ситуациях разной степени сложности.

Скажем, если дело во вшах, стоило бы, например, предложить школьной медсестре провести беседу с родителями на тему обработки головы. А если речь о каком-то серьезном преступлении — ехать на место вместе с полицией.

Но сейчас на практике заложен только один вариант реакции: «выход в семью».

О своем визите опека обычно предупреждает — им ведь нет резона приходить, если дома никого нет, и тратить на это свой рабочий день. Но бывает, что не предупреждают. Например, если у них нет контактов семьи. Или просто не посчитали нужным. Или есть подозрение, что преступление совершается прямо сейчас. Тогда выходят, конечно, с полицией.

Поведение сотрудников опеки в семье никак не регламентировано — у них нет правил, как, например, коммуницировать с людьми, надо ли здороваться, представляться, вежливо себя вести.

Нигде не прописано, имеет ли сотрудник право, войдя в чужой дом, лезть в холодильник и проверять, какие там продукты.

С какого такого перепугу, собственно говоря, люди это будут делать? Тем более что холодильник точно не является источником чего бы то ни было, что можно назвать угрозой жизни и здоровью.

Почему это происходит и при чем тут холодильник? Представьте себя на месте этих сотрудников. У вас написано, что вы должны на глазок определить непосредственную угрозу жизни и здоровью ребенка.

Вы не обучались специально работе с определением насилия, не знаток детско-родительских отношений, социальной работы в семье в кризисе, определения зоны рисков развития ребенка. И обычно для решения всех этих задач уж точно нужен не один визит, а намного больше времени.

 Вы обычная женщина с педагогическим в лучшем случае — или юридическим образованием. Вот вы вошли в квартиру. Вы должны каким-то образом за один получасовой (в среднем) визит понять, есть ли непосредственная угроза жизни и здоровью ребенка или нет.

Понятно, что вряд ли в тот момент, когда вы туда вошли, кто-то будет лупить ребенка сковородкой по голове или его насиловать прямо при вас. Понятно, что вы на самом деле не можете определить вообще никакой угрозы по тому, что вы видите, впервые войдя в дом.

У вас нет обязательств привести специалиста, который проведет психолого-педагогическую экспертизу, поговорит с ребенком, с родителями, понаблюдает за коммуникацией, ничего этого у вас нет и времени на это тоже. Вам нужно каким-то образом принять правильное решение очень быстро.

И совершенно естественным образом выработалась такая ситуация, что люди начинают смотреть на какие-то внешние, очевидные факторы. Вы не понимаете, что смотреть, и идете просто по каким-то очевидным для вас вещам, простым: грязь и чистота, еда есть — еды нет, дети побитые — не побитые, чистые — грязные.

То есть по каким-то абсолютно очевидным вещам: у них есть кровать — или им вообще спать негде, и валяется циновка на полу, то есть вы смотрите на признаки, которые на самом деле очень часто вообще ни о чем не говорят.

Но при этом вы поставлены в ситуацию, когда вы должны принять судьбоносное решение в отсутствие процедур, закрепленных экспертиз, специалистов, вот просто на глазок и сами.

Пустые бутылки под столом? Да. Значит, есть вероятность, что здесь живут алкоголики. Еды в холодильнике нет? Значит, есть вероятность, что детям нечего есть и их морят голодом.

При этом в большинстве случаев все-таки сотрудники органов опеки склонны совершенно нормально воспринимать ситуацию в семье, благоприятно. Но у них есть, конечно, какие-то маркеры, на которые они могут вестись, на те же бутылки из-под алкоголя например.

Риск ошибки при такой вот непрофессиональной системе однозначно есть. Но вообще эти сотрудники — обычные люди, а не какие-то специальные детоненавистники, просто у них жуткая ответственность и нулевой профессиональный инструмент и возможности.

И при этом огромные полномочия и задачи, которые требуют очень быстрого принятия решений. Все это вкупе и дает время от времени сбой.

Если говорить о зоне риска, то, конечно, в процентном отношении забирают больше детей из семей, где родители зависимы от алкоголя или наркотиков, сильно маргинализированы. В качестве примера: мама одиночка, у нее трое детей, ее мама (то есть бабушка детей) была алкогольно зависимой, но вот сама она не пьет.

Уже не пьет, был период в молодости, но довольно долго не пьет. И живут они в условиях, которые любой человек назвал бы антисанитарными. То есть очень-очень грязно, вонь и мусор, тараканы, крысы бегают (первый этаж).

Туда входит специалист органа опеки, обычный человек, ему дурно от того, в каких условиях живут дети, и он считает, что он должен их спасти из этих условий.

И вот эти антисанитарные условия — это одна из таких довольно распространенных причин отобрания детей. Но внутри этой грязной квартиры у родителей и детей складывались очень хорошие, человеческие отношения. Но они не умели держать вот эту часть своей жизни в порядке.

По разным причинам — по причине отсутствия у мамы этого опыта, она тоже выросла в этой же квартире, в таких же условиях, по причине того, что есть какие-то особенности личности, отсутствия знаний и навыков.

Конечно, очень редко бывает так, что опека забирает ребенка просто вообще без повода или вот таких вот «видимых» маркеров, которые показались сотрудникам опеки или полиции значимыми. 

в СМИ и обыденное мнение большинства на эту тему как будто делят семьи на две части. На одном краю находятся совершенно маргинальные семьи в духе «треш-угар-ужас», где родители варят «винт», а младенцы ползают рядом, собирая шприцы по полу.

А на другом краю — идеальная картинка: семья, сидящая за столиком, детишки в прекрасных платьях, все улыбаются, елочка горит. И в нашем сознании все выглядит так: опека обязана забирать детей у маргиналов, а она зачем-то заходит в образцовые семьи и забирает детей оттуда.

На самом деле основная масса случаев находится между этими двумя крайностями. И конечно, ситуаций, когда вообще никакого повода не было, но забрали детей, я практически не знаю. То есть знаю всего пару таких случаев, когда и внешних маркеров очевидных не было, — но всегда это была дележка детей между разводящимися родителями.

А вот чтобы без этого — не знаю. Всегда есть какой-то очевидный повод. Но наличие повода совсем не значит, что надо было отбирать детей.

В этом-то все и дело. Что на сегодня закон не предусматривает для процедуры отобрания обратного пути домой. А в рамках разбора случаев не дает четкого инструмента в руки специалистам (и это главное!), чтобы не на глазок определить экстренность ситуации, непосредственность угрозы.

И даже тут всегда могут быть варианты. Может, ребенка к бабушке пока отвести. Или вместе с мамой разместить в кризисный центр на время. Или совсем уж мечта — не ребенка забирать в приют из семьи, где агрессор один из родителей, а этого агрессора — удалять из семьи.

Почему ребенок становится зачастую дважды жертвой?

Надо менять законодательство. Чтобы не перестраховываться, не принимать решения на глазок. Чтобы мы могли защищать ребенка (а это обязательно надо делать), не травмируя его лишний раз ради этой защиты.

Записал Александр Борзенко

Источник: https://meduza.io/feature/2017/01/26/na-chto-imeyut-pravo-sotrudniki-opeki-iz-za-chego-oni-mogut-zabrat-detey

«Родителей я так и не простил»: рассказы воспитанников детдомов

Что сделать, чтобы детей умершей не забрали в детский дом?

Отца у меня не было с рождения. Мама была недееспособна, ей просто не дали меня, забрали в дом ребенка, потом – в детский дом. Понимание слова «мама» во мне не сформировалось, и когда она умерла, я не почувствовал утраты.

Я плохо помню свое детство. Но отдельные фрагменты врезались в память.

Воспитывали нас «экзотично». За провинности малышей зимой выводили в трусах на улицу и пихали в снег.

А летом таким наказанием была крапива. Еще помню, как запихивали мою голову в стиральную машину, и это было очень страшно.

Помню, как бегал по коридору и уронил цветок. Зная, что примерно меня за это ждет, я разрыдался и испачкал штаны. Воспиталка в ярости потащила меня в ванную, по дороге отвешивая подзатыльники, и там продолжала меня отмывать, обзывать и бить одновременно.

После 5 лет меня отправили в другой детский дом. Там процветала дедовщина.

С провинившимися разбирались старшаки – им нас приводили специально на «воспитательную беседу», и нас били так, чтобы следов не оставалось.

https://www.youtube.com/watch?v=jPM5qU_Vgio

В ход шла и карательная психиатрия: всех, кто плохо себя вел, клали в психушку на месяц, иногда – на два. Списки озвучивали на общей школьной линейке, перед всеми, видимо, чтоб другим неповадно было.

Некоторые ребята говорят, что в детском доме – свобода. Нет, мы были несвободны. Из интерната – до метро, от метро – в музей, все остальное время ты за забором.

О свободе я как раз мечтал. Очень ждал 18-летия. Мечтал, что стану ветеринаром, потому что любил животных.

Что такое семья, я представлял из фильмов и книг, считал, что там все просто.

В 15 лет я попал в семью. Мои представления частично оправдались, но не все. Например, я понял, что родители – это не друганы, с ними надо соблюдать субординацию. А еще – что надо учиться.

Благодаря семье я изменил свои мечты о будущем. Я понял, например, суть работы ветеринаром, увлекся физикой, сначала готовился в Бауманку, а в 11 классе заинтересовался финансами. Сейчас я учусь на первом курсе Финансового университета при Правительстве РФ.

Я долго не мог выстроить взаимоотношения с домашними детьми: не умел знакомиться, заводить разговор и сильно мучился по этому поводу. Все изменилось в студенчестве, только там получилось открытое общение.

Александра, 15 лет, живет в детском доме: «Детей возвращают, таких историй много»

Моя мама выросла в детдоме, все ее близкие погибли. Отец бросил ее беременной, у нас не было постоянного места жительства, и нас забрали – меня и моего брата. Так я в 4 года попала в детский дом.

Я еще не понимала, что происходит. Через 2 года меня забрали в приемную семью, где я прожила 6 лет. У них был свой кровный сын, но уже взрослый, а они хотели девочку.

Я хорошо училась, мама помогала, делала со мной уроки. Они много со мной разговаривали, хотели вырастить из меня человека. Надеюсь, у них это получилось.

В подростковом возрасте начались проблемы, я капризничала, стала их обманывать, хотя мама принципиально не выносила вранья. Я врала, потому что боялась наказания. У нас часто были конфликты, которые заканчивались слезами, – моими или ее. И однажды мама сказала: хватит.

Они сделали все тайно, даже не поговорили со мной. Сначала отдали меня в летний лагерь, оттуда – в реабилитационный центр, потом – в другой, а уже там психолог очень мягко сообщила, что от меня отказались.

depositphotos.com

Для меня это все равно было ударом, я заплакала. Во мне было опустошение, обида. Сейчас я понимаю: у нас не получилось наладить взаимоотношения. Детей возвращают, таких историй много…

У меня не было телефона, я не могла с ними связаться. Позже ко мне приехал папа – в гости. Но мне не хватило духу обсуждать с ним эту ситуацию.

Он и сейчас иногда приезжает. Папа хотел бы меня забрать, но приемная семья не может взять ребенка дважды – считается, что они не справились.

В детском доме не хватало свободы, которая была в семье. Не хватало родительской ласки, семейной атмосферы.

Когда я попала сюда во второй раз, у меня был шок, моя успеваемость упала, мне ничего не хотелось, было на все плевать.

Сейчас я перевелась по собственному желанию в другой детский дом. Здесь воспитатели ищут для детей репетиторов, волонтеров, разные фонды для помощи, организуют конкурсы, поездки.

В 2016 году моя кровная мама нашла меня в соцсетях. Сначала я не хотела общаться с ней, но потом мы встретились. Мне говорили, что она ведет асоциальный образ жизни, выпивает, но это оказалось не так.

Она много работает, забрала брата из приемной семьи, он сейчас живет с ней. Она хотела забрать и меня, но я отказалась. Решила, что спокойнее остаться в детском доме, а после выпуска пойти своей дорогой.

Сейчас я занимаюсь в программе «Шанс» фонда «Арифметика добра», у меня есть наставник из фонда «Солнечный город», с ним мне надежно, он меня поддерживает. Я подтянула успеваемость, хочу поступать на факультет рекламы и связей с общественностью в ВШЭ.

Пойду ли я снова в приемную семью? Это сложный вопрос, сейчас у меня нет никакого доверия к людям. Я знаю, что мама у меня есть, мне этого достаточно.

Евгений, 30 лет, выпускник детдома: «Все, что можно, у меня уже отобрали»

В детский дом я попал года в два. Мама пила. На свободе осталась только моя старшая сестра – ей было уже 16. А нас, братьев, распределили по разным детдомам.

Мне как раз удалили один глаз, была онкология. В детском доме меня стали звать Циклопом, но потом я проявил свой задиристый характер, и получил прозвище Джек-Воробей, а потом просто – Воробей.

Макс Либерман «Ребенок, играющий в дверном проеме» (1875)

В детских домах процветала дедовщина. Каждый сам за себя, есть характер – выстоишь. «Хороших» не любили, я учился хорошо – меня били.

Мне надоело терпеть, я стал отвечать – за это меня отправили в психушку.

Отправление в больницу было издевательством – будили по ночам, задавали сонному вопросы, как будто пытали. Подсаживали детей на уколы и таблетки. Но потом мы даже радовались поездке в больницу – хоть отдохнешь от детского дома и от наказаний и битья.

Наказания были самые разные. У меня в 7 лет нашли пачку сигарет, я подрался с девчонкой из старшаков, которая сдала меня, – за это меня посадили на ночь в овощехранилище. Там крысы по картошке бегали. Я не мог спать, боялся, что они меня загрызут, так и ходил туда-сюда всю ночь, чтобы не уснуть.

Когда мне было лет 7, ко мне приехали знакомиться приемные родители. Но я отказался идти в семью.

Сначала старшаки надавали по шее: почему это я иду в семью. Жили же в детдоме по понятиям, в семью якобы забирали «лохов, которые постоянно ныли». Рассказать, что в семью не пускают старшаки, тоже нельзя – это было бы стукачество.

Воспиталки тоже говорили: «Ну вот, мы так хорошо к нему относились, а он нас бросает». Теперь я думаю, может, если бы ушел тогда, жизнь была бы лучше.

Я хотел стать каменщиком, но детский дом отправил меня учиться на овощевода. Выбирать нам не позволяли.

О смерти мамы я узнал в 14 лет, причем случайно – залез в кабинет почитать свое личное дело.

Меня это шокировало, так всю ночь и просидел над бумажкой о ее смерти. Я ведь мечтал выйти из детского дома и разобраться с ней: за что она так с нами поступила? А теперь и отомстить было некому.

Родителей я так и не простил. Простить можно того, кто сам этого хочет. Но раз мать при жизни этого не хотела, значит, ей не надо.

Жилья при выходе из детдома мне не дали – я даже не знал, что мне это положено. Сейчас идет судебный процесс.

Как только я вышел из интерната, с меня сняли инвалидность по зрению. Теперь мне отказывают в группе инвалидности, я несколько раз пытался встать на учет. Работаю грузчиком в ночные смены.

Если я ослепну, жить не хочу. В одиночку с проблемами не справиться. Человек одинок после детского дома, и это трудно.

Мне терять уже нечего. Может, поэтому мне так легко и живется. Все, что можно, у меня уже отобрали.

***

Ко Всемирному дню сирот фонд «Арифметика добра» запустил в соцсетях флешмоб «У детей должна быть семья». Если вы тоже хотите привлечь внимание к этой проблеме, поддержите его: поставьте на свою аватарку рамку (можно загрузить тут) и сделайте пост о своем отношении к сиротству с хештегами #арифметикадобра и #деньсирот

Источник: https://www.a-dobra.ru/article/roditelej-ja-tak-i-ne-prostil-rasskazy-vospitannikov-detdomov/

Однажды, когда Андрею Дудуке было четыре года, бабушка спросила, не хочет ли он жить в месте, похожем на детский сад, где много игрушек и сладостей, но откуда вечером не надо уходить домой.

Откуда забирают только на выходные и каникулы. Андрей заплакал и сказал, что не хочет, но бабушка не послушала: собрала его вещи и отвела в дом, где было много других детей.

Позже Андрей узнал, что дом называется приютом для детей-сирот. 

“Потом уже мне рассказали, что маму лишили родительских прав. А бабушка сказала, что сама не справится, что в детдоме мне будет лучше, обещала забирать как сможет”. 

Вскоре Андрея перевели в детский дом №4 города Томска. Бабушка и правда приезжала за ним по выходным и праздникам, но насовсем не забрала, даже когда мальчик вырос и стал вполне самостоятельным подростком.

Спустя годы он не обижается и не отказывается от родни: общается и с бабушкой, и с мамой. Но людьми, повлиявшими на его мировоззрение и характер, они не стали. Их место заняли другие. 

В 13 лет Андрей познакомился с волонтерами и сотрудниками общественной организации “Добро”. Сейчас 22-летний молодой человек говорит, что именно эти люди поддержали его и помогли вырасти “нормальным” человеком. Почти сразу после выпуска из детдома Андрей стал сотрудником “Добра”: совмещал работу по реабилитации детдомовцев и учебу в колледже индустрии питания. 

Андрей Дудука с четырех лет жил в детдоме. Сегодня он сам занимается реабилитацией детей-сирот

© Благотворительная организация “Добро”

“Когда я вышел из детдома, было очень трудно — не понимал, как дальше, что делать. Поэтому знаю по своему опыту, какие проблемы испытывают ребята, начиная самостоятельную жизнь”, — говорит Андрей. 

Дон Кихот из детдома

Опыт тех, кто сам воспитывался системой, а не семьей, помогает сделать помощь профессиональной. Еще десять лет назад работа томской общественной организации помощи детям-сиротам сводилась в основном к тому, что ее сотрудники приезжали в детские дома с подарками, устраивали для детей праздники.

Именно такой вид помощи многие волонтеры (и чаще всего — от чистого сердца) считают правильной. Те, кто сами когда-то жили в детдоме, считают, что это совсем не так. Однажды с “Добром” связался Александр Гезалов, общественный деятель, который с конца 90-х занимается реабилитацией сирот. Он сам с рождения рос в доме ребенка и знает, к чему приводят такие “одаривания”. 

“Проблема в том, что казематное пребывание, когда рядом с ребенком нет родителей или другого близкого взрослого, когда вокруг только чужие, невовлеченные в его жизнь люди, приводит к развитию реактивного расстройства привязанности, — говорит Александр Гезалов.

Это неспособность привязываться вообще к кому-либо. И чем больше вокруг чужих людей, пусть и волонтеров, которые пришли с добрыми намерениями, — тем больше это расстройство в ребенке развивается. Он не может выделить каких-то качественных отношений, волонтеры пришли и ушли. Потом пришли другие.

В результате — полная расфокусировка”.

Кроме этого, по мнению Гезалова, дети привыкают, что им постоянно что-то дарят, дают просто так, от этого они вырастают с ощущением, что другие люди им должны.

“Они выходят из детдома и не умеют решать даже мелкие проблемы, например, связанные с оформлением документов, с оплатой ЖКХ. Мотивации и воли нет никакой, при малейших трудностях дети “сдуваются”, бросают начатое, не умеют адекватно оценивать собственные силы и возможности. Ждут, что кто-то сделает все за них”.

Александр Гезалов — автор десятков проектов, которые направлены на реабилитацию детей, выросших в детдомах

© Благотворительная организация “Добро”

Действительно нужная помощь воспитанникам детдомов, считает Александр, — это подготовка к самостоятельной жизни. Именно об этом он рассказал руководителям организации “Добро” и предложил реализовать несколько проектов, одним из которых было обучение жизни в квартире, а не в детском доме.

Идея не новая — Гезалов подсмотрел ее в Финляндии, когда ездил в одну из закрытых школ для “трудных” детей, отправленных туда решением суда (в России такие учреждения называются СУВУ — специальное учебное воспитательное учреждение, по сути — “предколония” для подростков, пойманных на воровстве, склонных к агрессии и хулиганству).

“Меня поразило, что эта школа не была огорожена трехметровым забором, — рассказывает Александр. — Дети обязательно должны ухаживать за территорией школы, работать в саду. Такая совместная деятельность очень сплачивает.

Дети учатся делать мебель, там есть автомастерская, где они учатся ремонтировать старые машины, и потом им разрешают на них кататься под присмотром воспитателей. За работу детям платят деньги.

А незадолго до выпуска их селят в тренинговые квартиры, где все нужно делать самим: стирать, гладить, мыть посуду, готовить еду”. 

Найти квартиру в Томске удалось не сразу: узнав, кто будет в ней жить, арендодатели отказывались сдавать свою площадь. Когда подходящая “трешка” все же была снята, воспитатели убедились в правоте Александра Гезалова. 

“Оказалось, что некоторые дети не просто не умели обслуживать себя в быту, но не знали даже, как вызвать лифт: у них в детдоме его не было, — рассказывает Андрей Дудука. — Дети заходили в кабину и не понимали, что делать дальше”. 

Воспитанники детдомов часто плохо приспособлены к жизни: не умеют пользоваться бытовой техникой, готовить, оплачивать услуги ЖКХ

© Артем Геодакян/ТАСС

Забирать подростков в тренинговую квартиру удавалось только на выходные: в остальные дни они должны были учиться. В одной комнате поселили несколько девочек, в другой — мальчиков, в третьей — воспитателя и тьюторов. Кроме обучения бытовым навыкам, детям объясняли, как нужно обращаться с документами, заполнять квитанции для оплаты коммунальных услуг, составлять резюме. 

Проект просуществовал в Томске два года — 2015-й и 2016-й на средства гранта, который он выиграл. После того как деньги закончились, его пришлось заморозить. 

“Подавать на грант уже обкатанную идею нельзя. А вложения в тренинговые квартиры немаленькие — около 40 тысяч в месяц. Это при том, что дети приезжают в квартиру только в выходные, а в будни она пустует”, — объясняет Виктор Сиротин, директор по развитию благотворительной организации “Добро”. 

Однако проект продолжает жить: Александр Гезалов смог найти средства благотворителей в другом регионе и открыть тренинговую квартиру в Ульяновске. За последние пять лет с помощью тренинговых квартир удалось подготовить к выпуску воспитанников трех детских домов. 

Лагерь жизни

Адаптациаонные лагеря — еще один проект, созданный Александром Гезаловым и подхваченный томской организацией “Добро”. 

“Дети во время смены живут в палатках, — рассказывает Андрей Дудука. — Сейчас у нас появилась собственная территория для лагеря, из капитальных построек на ней — только столовая и медпункт.

Дети учатся жить походной жизнью — это и досуг, и обретение бытовых навыков одновременно. Проводим много спортивных занятий — играем в бадминтон, в футбол, в настольный теннис.

Устраиваем разные командные игры, где важно ощущение плеча, единения с товарищами. С детьми работают не только педагоги, но и психолог”. 

В планах сотрудников благотворительной организации “Добро” организовывать выезды в лагерь не только в теплую погоду, но и зимой.

Воспитанники детских домов в реабилитационном лагере

© Благотворительная организация “Добро”

Александр Гезалов после успешной “обкатки” проектов проживания в тренинговых квартирах и адаптационного лагеря фактически отошел от дел. Говорит, надо реализовывать другие идеи, раз эти — в надежных руках. Программ по реабилитации выпускников детдомов у него множество. Так, он создал сайт “Успешные сироты”.

На нем он приводит историй людей, сумевших после детдома создать семью, получить образование и построить карьеру.  Дает ответы на самые разные вопросы: как оформить льготы, получить положенную квартиру и выбрать будущую профессию, как уберечься от мошенников и куда идти за помощью матери-одиночке. 

С 2006 года в Петрозаводске работает созданный Гезаловым социальный центр “Попечение”, который помогает  выпускникам детских домов, бездомным, осужденным, семьям, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Александр был его первым директором, но потом передал управление коллеге — Анне Ефимовой. 

 На стороне детей

Сегодня внимание Александнра Гезалова сосредоточено на очередном “детище” — социальном центре святителя Тихона в Донском монастыре в Москве.

 Центр оказывает разностороннюю помощь выпускникам детских домов: консультирует по юридическим вопросам, помогает оформлять документы, получить законную квартиру, борется с нарушениями прав воспитанников детских домов и психоневрологических интернатов, организует сбор средств на бытовые нужды своих подопечных.  

Сегодня Александр Гезалов — директор социального центра Святителя Тихона при Донском монастыре в Москве

© Валерий Шарифулин/ТАСС

“Недавно была история — познакомился с мальчиком в детском доме. Он попал туда недавно — умерла от рака мама, а родственники к себе не забрали. Ребенок неплохо говорит на английском и французском, играет на пианино. Естественно, он в жутком стрессе после смерти мамы и переезда в детдом, стал бунтовать — это естественная реакция. Такое поведение неудобно воспитателям.

Его раз отправили в психиатрическую больницу, два. Это очень удобный способ избавиться от непослушных детей — гораздо легче, чем заниматься ребенком, искать ему приемных родителей. Позвонили коллеги, рассказали, что узнали случайно: мальчика снова отправляют в психбольницу.

Понимаю, что его там скорее всего, так “залечат”, что оттуда он уже никогда не выйдет, станет “овощем”. 

Гезалов вмешался — это позволил сделать его статус помощника депутата Госдумы. Мальчику за несколько недель нашли приемную семью — сейчас он живет с родителями. Подобные истории у Гезалова, кажется, не иссякают. Да и как им иссякнуть, если во время нашей беседы его телефон разрывается. А дозвониться до него и договориться о встрече — отдельный квест.

Личная история

Александр — лучший пример для аудитории сайта “Успешные сироты”. В конце встречи я спрашиваю Александра, как ему удалось не направить свою судьбу по “детдомовскому” сценарию, в котором часто не получается вырваться из системы, почувствовать радость жизни, построить личную жизнь и сделать карьеру. У Александра, кажется, есть теперь все: три образования, свой дом, семья, четверо детей. 

По мнению Александра Гезалова, для полноценного развития ребенку необходим рядом близкий взрослый человек. Поэтому лучшая реабилитация для детей из детдомов — жизнь в приемной семье

© Анна Гальперина

Как это удалось после событий, которые он описал в эссе “Соленое детство”, — а там и про то, как воспитатели “для профилактики непослушания” наказывали детей, и про то, как старшие детдомовцы-подростки заставляли малышей воровать у взрослых, а за отказ или неудачу избивали по ночам, и про то, как “воспы” уносили домой продукты. Как? 

“Меня спасло то, что я после выпуска погрузился в учебу. Понимал, что нужно не одно образование, чтобы наверстать то, что упущено в детдоме. У меня была хорошая первая учительница, важный для меня человек.

Она привила любовь к чтению. После армии поступил в театральное училище в Петрозаводске, выучился на режиссера и актера. Потом закончил Петрозаводский государственный университет по специальности “социальная работа”.

 Начал работать организатором концертов.

Переломным моментом в своей жизни Гезалов считает встречу с народной артисткой России Кларой Лучко в 1995 году. Тогда он работал выездным администратором в госфилармонии Петрозаводска и сопровождал актрису во время ее гастролей по Карелии. 

Встречу с актрисой Кларой Лучко Александр считает одним из главных событий в жизни

© Борис Кавашкин/ТАСС

“В поезде разговорились “за жизнь”, я рассказал свою историю. Клара Степановна сказала, что мне обязательно надо написать о своем детстве и заняться сиротами”.

На вопрос о том, как изменилась сегодня жизнь сирот в детдомах, Александр отвечет : “Жизнь всегда одна и та же. Возможно, теперь дети одеты и обуты. Но в психологическом плане все то же самое. Воспитатели не меняются, те, кто тонко чувствует детей, в детдоме долго не задерживаются — “сгорают”.

Сухость персонала  — защитная реакция, или просто не сможешь держать дисциплину, не добьешься повиновения. Директор детдома по-прежнему — царь и бог. Он решает все. Выход только один — переход к приемным семьям. Поддержка приемных семей. Сегодня на каждого ребенка в детском доме государство тратит около ста тысяч рублей в месяц. Около миллиона в год.

Это дорого и невыгодно государству. Нужно поддерживать приемное родительство”. 

Я спрашиваю, обрел ли он наконец покой, женившись и родив детей. Он задумывается. 

“Мне скоро 50 лет. И все эти 50 лет я живу и мучаюсь. Как растение, у которого в воздухе висят корни и надо отпускать их, чтобы дотянуться до воды. Отсутствие родителей — это катастрофа, исправить которую нельзя ничем. Выпускникам детдомов нужна реабилитация — длительная и глубокая, возможно, всю жизнь — так происходит в Европе.

И уж точно — первые годы, пока они учатся “отращивать” эти корни. Детям в детдоме не нужны подарки, дорогие компьютеры, толпы волонтеров, которые приезжают потешить свое самолюбие, сделать селфи и подарить сладости, — детей и так нормально сейчас кормят. Нужна качественная профессиональная помощь людей, которые понимают, какие у детей проблемы и потребности, какие травмы у них и как их лечить.

У нас крайне мало компетентных специалистов в этой сфере”. 

Александр Гезалов с дочерью

© Анна Гальперина

У Гезалова звонит телефон — это девушка из Карелии, которая осталась без жилья. Александр записывает данные и обещает связать с юристом. 

“Получается, вы никогда не можете отвлечься от мыслей о детдоме — вы работаете 24/7?” — спрашиваю я. 

“Это не работа — поправляет Александр. — Это — служение. Только не сочтите за пафос — я не люблю, когда людей, работающих в благотворительности, начинают называть совестью нации или святыми. Мы просто люди. И на самом деле мы просто должны помогать тем, кому плохо и трудно”.

Карина Салтыкова

Источник: https://tass.ru/old-obschestvo/5764131

Консультант закона
Добавить комментарий