Ик 4 антошкино г гомель женская колония

Колония в Заречье: «Открытые двери» в жизнь на свободе

Ик 4 антошкино г гомель женская колония

Dneprovec.

by 11 августа уже рассказывал о работе над проектом «Социальная адаптация осужденных путем обучения компьютерной грамотности и парикмахерскому делу» в исправительном учреждении «ИК № 24».

На открытие обучающих курсов в рамках вышеуказанного проекта, являющегося в свою очередь частью большого международного проекта «Образование открывает двери», были приглашены СМИ региона.

Колония в Заречье – одно из двух в стране исправительных учреждений, где отбывают наказание по приговору суда женщины. Здесь содержится свыше 1 000 осужденных в возрасте от 18 до 85 лет. Кто-то здесь во второй раз, кто-то – в третий. Есть и свои невеселые рекордсмены. Здесь находятся рецидивисты.

Между свободой и неволей

На контрольно-пропускном пункте выписывают пропуск. В это время находишься в пространстве между двумя дверьми с решетками. По спине непроизвольно пробегает холодок. «Смотри, не потеряй пропуск, а то назад не выпустят», – шутит кто-то из коллег. Пытаешься улыбнуться, но улыбка получается слегка искривленной.

Попадая на территорию, оказываешься будто в ином мире. Здесь даже воздух не такой, как на свободе. На плацу один из отрядов готовится проследовать в столовую.

Женщины в малиновых с белыми то ли звездочками, то ли листьями халатах и такой же расцветки косынках оборачиваются в сторону гостей, но затем их помыслы переключаются в сторону долгожданного обеда.

Следует команда – и они практически по-армейски маршируют в привычном направлении.

Мы же следуем в одно из общежитий. Двухъярусные кровати застелены идеально. Одеяла выложены в форме почтовых конвертов. В тумбочках – зачитанные книги из библиотеки. В пластмассовых стаканчиках – незатейливые цветочные композиции. Стремление женщин к эстетической составляющей жизни проявляется и здесь.

На стене в казарме – сатирическая газета. В ней в стихах и мастерски отображенных картинках высмеиваются пороки некоторых непримерных осужденных. «Говорить культурно – бред! Не умею с детских лет.

Лучше, чтоб «крутой» казаться, буду матом я ругаться». Это посвящено осужденной М., нецензурно выражавшейся в адрес другой осужденной.

Над своим поведением ей было время подумать – пять суток в штрафном изоляторе как наказание.

Направляемся дальше – в столовую. На подносах у осужденных обед, состоящий из красного борща, макаронов с вареной колбасой и кофейного напитка в жестяных кружках. Небольшое оживление за столами сменяется возвращением к размеренному приёму пищи.

До открытия обучающих курсов есть еще свободное время, и мы продолжаем экскурсию по территории. Возле овощехранилища группа из пятнадцати женщин перебирает картофель, рядом – громаднейшая теплица, уход за которой осуществляют лишь две женщины. Порядок тут идеальнейший. Ни травинки. «Надо жену сюда привезти. Пусть посмотрит, какой порядок должен быть», – шутит коллега.

Одна из женщин, в чьем ведении находится теплица, скромно стоит в сторонке. Людмиле до освобождения – два месяца. Спокойная с виду тридцатилетняя женщина попала сюда за разбой. Это у нее уже третья «ходка». «Старательная работница. Любит и землю, и коней, что у нас живут, – отмечает начальник ИК № 24 Егор Филей. – Ей бы еще научиться глупости на свободе не делать».

Свое производство

Хлебопекарня – один из главных поводов для гордости в колонии. «Мы выпекаем хлеб не только для собственных нужд.

ЛТП Светлогорска, ИК № 4 и следственный изолятор в Гомеле, также войсковая часть внутренних войск в Речице, ряд магазинов «Торгсервиса» – наши постоянные заказчики, – рассказывает Егор Филей. – Плюс некоторые частные магазины в Речице.

Мы провели модернизацию хлебопекарного цеха. Будем увеличивать объемы по выпуску. Какой хлеб выпекаем? Ржаной, ржано-пшеничный, первого, второго и высшего сортов. Плюс у нас есть два вида булочек.

Наш хлеб высшего сорта стоит порядка 6,5–7 рублей. Это отпускная цена. Он выпекается в армейских печах, на дровах. Для топлива мы используем отходы деревообработки. Хлеб состоит только из муки, соли, дрожжей, воды.

Никаких добавок и ароматизаторов. Все только натуральное. Раз в квартал сдаем в санстанцию пробы на контроль. Все осужденные, которые там работают, – с санитарными книжками.

Хлебопекарня функционирует в три смены, каждая из которых состоит из 15–17 человек».

Кипит работа в швейном цехе. До 25 сентября должен быть сдан в эксплуатацию реконструированный швейный цех на 250 рабочих мест. Здесь шьют полный ассортимент рабочей одежды, военной формы, освоили пошив полушерстяных брюк.

Наступает пора знакомиться с условиями проведения занятий для тех, кто решил принять участие в проекте. В классе для обучения парикмахерскому делу будут проходить как теоретические, так и практические занятия. Оборудовано два рабочих места. Приобретены все расходные материалы: ножницы, фены, машинки для стрижки. Группа занимающихся состоит из 12 человек.

Десять осужденных будут постигать азы на компьютерных курсах. Среди них – Наталья. Еще молодая женщина с умными, но пронзительно-грустными глазами делится историей своей непутевой жизни.

Наталья

– Я училась в Белорусском государственном экономическом университете на факультете международных отношений, специальность «Экономическая теория». Училась на бюджете. Первую сессию сдала, а потом нашла коса на камень. Допустила промах – и вот я здесь.

Были проблемы психологического плана. Думала справиться самостоятельно, но люди, которые находились рядом, предложили помощь. Попала я в колонию из-за употребления и распространения наркотиков. Теперь со мной осталась лишь мама. Несмотря ни на что. Здесь я уже три с половиной года.

До освобождения – еще четыре с половиной. Сейчас хочу освоить компьютерные азы. Потом буду помогать осваивать компьютер остальным. Вообще, навыки работы на компьютере в наше время априори не могут быть лишними.

Освоить его должен каждый, а здесь есть много людей, которые даже не знают, как он включается. Технологии развиваются семимильными шагами. Компьютер – шаг в любую профессию.

Помочь в предстоящей адаптации

Так что же представляет собой этот проект, который реализуется представительством немецкой ассоциации народных университетов и финансируется Европейским союзом и DVV international (из средств Федеративного министерства экономического сотрудничества и развития). 

«Возрастных ограничений для желающих обучаться на курсах мы не прописывали, – рассказала директор общественного объединения «Социальные проекты» Нина Кекух, – так как понимали, что обучаться пойдет достаточно молодой контингент.

Главными критериями отбора были желание учиться, обучаться и нацеленность на конечный результат, срок до освобождения не более полугода, отсутствие медицинских противопоказаний, наличие паспорта. Обучение осужденных будет происходить с помощью привлечения преподавательского состава образовательного центра «Лидер».

После окончания курсов осужденным будут выданы свидетельства государственного образца о пройденном обучении и получении специализированных знаний.

История подобных программ ведет свой отсчет с 2010 года. Это были и компьютерные курсы, и школа народного творчества, социально-психологическое сопровождение и сертифицированные курсы по маникюру. Эти программы стали толчком для создания большого проекта «Образование открывает двери».

Галина Веремейчик

«В названии нашего мини-проекта есть словосочетание «социальная адаптация», и это не случайно, – отметила глава представительства зарегистрированного общества «Немецкие народные университеты» в Республике Беларусь Галина Веремейчик.

– В последнее время департаментом исполнения наказаний уделяется большое внимание именно социальной адаптации осужденных после освобождения из исправительных учреждений страны.

И это вполне объяснимо: чтобы не остаться один на один с бытовыми проблемами, проблемами трудоустройства после отбытия срока наказания, подготовка осужденных к освобождению начинается задолго до этого момента».

Слушателям учебных групп пожелали успехов в освоении новых знаний, умений и навыков, которые обязательно помогут начать новую жизнь, а для представителей СМИ пришло время возвращаться к местам рабочих будней.

За спиной гулко хлопнули железные двери. Где-то вдалеке остался встревоженный лай сторожевых собак. Пригревающее солнце прогнало остатки дрожи, а воздух наполнился ароматом безграничного счастья. Ароматом свободы.

Источник: https://dneprovec.by/society/2016/08/26/12819

Пациентки под статьей. Как лечат осужденных женщин и их детей в женской исправительной колонии в Гомеле

Ик 4 антошкино г гомель женская колония

Беременная и женщина-мать на зоне — образ, весьма далекий от мадонны эпохи классицизма. Настолько далекий от естественного порядка вещей, что здесь не мать стимулирует к развитию ребенка, а, скорее, дитя подстегивает маму: жить, ходить на швейное производство, не выпадать из распорядка дня. 

В исправительной колонии № 4 города Гомеля представительницы прекрасного пола сидят за убийства, мошенничество, незаконный оборот наркотиков, разбой, невыплату алиментов. Корреспондент «Рэспублікі» отправилась в эту женскую колонию, чтобы узнать, какую медицинскую помощь там получают осужденные и их дети.

Мадонны с нашивкой

В доме ребенка на территории ИК-4 число детей непостоянно. Бывало, что доходило до семидесяти. Каждую неделю прибывает очередной этап женщин-заключенных, и, возможно, в нем зреет новая жизнь или даже не одна. Жизнь, которая начнется в колонии. Некоторые беременеют на зоне: осужденным полагаются краткосрочные и длительные свидания с мужем.

Мама и малыш здесь связаны пуповиной и режимом. Пуповиной — до рождения. Режимом — до трех лет. Трехлетку отправляют на этап жизни без матери. До ее освобождения. Если не отказались — к родным. Если родных нет — в замещающую семью.

А вот Настя и Самир выйдут на свободу вместе. В колонии мама и сын уже два года. Срок у Насти закончится в апреле.

Самир — шестой ребенок Анастасии, но ни с одним из братьев и сестер до сих пор он так и не познакомился. Их из роддома забирали домой. В большой семье мальчика знают лишь по фотографии.

На окнах дома ребенка нет решеток. Не положено по нормам. Эти дети не отвечают за преступления родителей. В несвободе своих матерей они свободны. В пределах глухого забора.

— Другого мира ведь почти не знают, — сотрудник колонии отвлекает нас от ограждения, обвитого металлическим «терновником». До другого мира подать рукой, но ручонками этих малышей не дотянуться.

Главный врач дома ребенка Мария Запарованная открывает детям иную жизнь:

— Мы адаптируем их к обществу, показываем, как мир устроен. Вот были в буфете, в теплое время водим в парк. На каруселях катались. После выставки птиц осталось много впечатлений.

Настя прижимает к груди сына. Ради чего 29-летняя женщина обрекла на такое раннее детство дитя?

— Три миллиона рублей «старыми». Столько мне дала подельница из денег, которые я украла, — своей историей моя собеседница делится как-то запросто, непринужденно. — Беременность даже меня не остановила.

Жила в деревне. Не работала. Выбора у меня не было. Да и подельнице надо было помочь, чтобы она решила проблемы со своими детьми. Я свою часть денег даже потратить не успела. Отдала ей.

И все равно помочь не получилось.

— Что для вас здесь самое невыносимое? — спрашиваю я. Настя, улыбаясь, неожиданно выпаливает:

— Тяжелого здесь ничего нет.

В ответ на мое немое удивление неловкая улыбка соскальзывает с лица осужденной. Она опускает вмиг потухшие глаза. И еще крепче прижимает к себе сына, будто обнимает разом всех своих шестерых.

— Мне тяжело, что я не рядом со своими детьми. Но он меня спасает. Да, родненький? — Настя целует мальчика. — Знаю, что к Самирке побегу своему. Каждый раз жду, пока письма раздадут. Почитаю. Потом дожидаюсь звонка. Письма, звонки, работа, дом ребенка. Так и срок проходит. Дети пишут, что любят, скучают, чтобы побыстрее к ним приезжала. Самому старшему ведь уже пятнадцать.

У осужденных с детьми на зоне время идет по-другому. Настя сдерживает дыхание и снова целует Самира:

— Зайчик мой, хороший.

Материнская любовь

Свободное от работы время — это время осужденной для ребенка. Могут играть в комнате или на площадке без посторонних глаз. Кормящие мамы приходят еще чаще. Бытом детей занимается персонал.

Плачут ли дети, когда мать уходит в отряд?

— Мы за маму круглосуточно. Мы спим, едим, гуляем по расписанию, — медсестра Наталья Плахина, как мама, психологически слившаяся с младенцем, на словах не отделяет себя от своих подопечных. — Неизвестно, о ком они скучают больше.

Пестрые пледы поднимаются в унисон детскому дыханию. Мальчики и девочки сопят чуть ли не синхронно. Наталья Плахина, приоткрывая дверь на веранду, ведет себя очень осторожно, будто боится спугнуть музыку детского сна.

 А если плачут все разом, вы справляетесь?— представляю, как взрывная волна крика сминает здешний покой.

— Бывает, что и плачут! Мы дежурим с няней. В бутылочки быстро наливаешь, бегаешь от одного к другому. Причмокивают все вместе — сердце радуется.

Для деток постарше есть буфетная с мебелью по возрасту. Малыши привыкают есть самостоятельно. Над маленьким умывальником в ряд выставлены расчески. Правила личной гигиены — закон. Те, кто еще нетвердо держится на ногах, обретают уверенность в манеже. Есть игровая комната, спортивный зал, сухой бассейн. В музыкальном зале проходят праздники. Современными игрушками и играми никто не обделен.

Здесь три возрастные группы. Из одной в другую воспитанников переводят по решению медико-педагогического совета.

Наталья Плахина не помнит, чтобы дети сильно болели. После родов в городском роддоме их обследуют в педиатрическом отделении. И только потом передают воспитателям колонии. Здесь работает врач-педиатр, лечит и проводит профилактические осмотры.

Если нужно, вызывают специалистов из города. Сестра-диетолог контролирует нормы по питанию. Говорит, и в обычной жизни у родителей не всегда есть возможность так хорошо кормить малыша. Этому дому ребенка обзавидуется городской детский сад.

Но мысль о том, где этот корпус находится, не отпускает.

Мы проходим мимо старой постройки. Здание ремонтируют и в следующем году планируют открыть общежитие для проживания осужденных с детьми, чтобы не обделять малышей материнской любовью. Но воспитатели не уверены, что со всякой мамой ребенку находиться будет полезно.

— Вот вы любой из них доверили бы дитя? — вопросом в лоб заставляет задуматься сопровождающий. В нескольких шагах за сетчатым ограждением переминается с ноги на ногу на морозе группа осужденных. Перекур. Дорожку взглядов из-под насупленных бровей перерезает сигаретный дым. И я понимаю: в этой загородке лично я доверила бы ребенка не всякой.

О непостоянстве материнской любви сотрудник колонии говорит в сердцах:

— Это сегодня она любит ребенка, а завтра — бросить может. Находили потом некоторых на вокзале, подаяние просили. Иная мать, наоборот, от доброты конфетку шоколадную даст, а у малыша аллергия. Возись потом. У нас специальное питание, каждому по состоянию.

«Не ведала, что творила»

Одна из бывших осужденных прислала письмо врачу-наркологу Владимиру Зборовскому: «Спасибо, жизнь начала заново. К мужу вернулась. Детей вернула». — Отбывала наказание за невыплату алиментов. Сама пришла в кабинет: «Лечите меня». Пролечили, закодировали. Такие истории вдохновляют, — признает доктор.

Треть осужденных на женской зоне — с зависимостью, алкогольной или наркотической. Доктор Зборовский горд: его пациентки в стопроцентной ремиссии. Но он рано не радуется. Уверенности в том, что на свободе бывшие осужденные вновь «не сядут на стакан или на иглу», у доктора нет:

— Они не обещают, что, стопроцентно, не возьмутся за старое. Но возвращаются ведь в прежнее окружение.

По решению суда осужденные проходят принудительное лечение от алкоголизма. По часам принимают таблетки. За лекарствами приходят исправно — все хотят быстрее домой. Раз в месяц врач-нарколог проводит индивидуальную и групповую психотерапию. В клубе женщинам показывают воспитательное кино.

Но только процентов тридцать твердо решают завязать. Кодируются, просят заниматься по 12-шаговой программе для лечения зависимостей.

Владимир Юрьевич прогнозирует: больше шансов на трезвую жизнь у тех, кто сидит длительный срок. За это время порочные связи на воле обрываются. Женщины понимают, что можно жить трезво, начинают строить планы на будущее.

В кабинете Зборовского случайных пациенток не было. Большинство историй как под копирку: зависимые родители, потребление лет с двенадцати, асоциальное поведение.

— Вот смотришь по этапу, а там написано: «Совершила преступление в алкогольном опьянении». Не пила бы, ничего бы и не было. Женщины — создания ранимые, эмоциональные. А потом: «Не ведала, что творила», «Не помню, что произошло». Некоторые о содеянном не говорят. А иные рассказывают о преступлении гордо, как будто знамя несут. Интересно с такими работать.

Рита — завхоз. Смотрит за порядком в отряде. Беспорядок, который однажды воцарился в ее жизни, стоил ей свободы. Рита сидит за убийство. Убила родственника. Сейчас она отводит взгляд, отступает в сторону. От меня. От моих вопросов, которые возвращают в хаос, обернувшийся трагедией. Эту психотравму моя собеседница пытается похоронить под плитой сознания:

— Как случилось? Сама не знаю. Много всего стеклось. Первый раз такое алкогольное опьянение было.

Рита не копает вглубь подсознания:

— Я со своей психикой справляюсь сама. У меня нет необходимости работать с наркологом, психологом. Пропила таблетки — и все.

В разговор врывается надсадный громкоговоритель, как ветер в неприкрытое окно, и разбивает наспех перекинутый мостик доверия: «Завхозам прибыть на пост № 2!»

Мы в дверях медчасти. Вот-вот начнется врачебный прием во вторую смену. Пациентки в васильковых фуфайках скрипят шагами по схваченному морозом двору на осмотр. Издали — будто букет васильков на снегу. Васильки на снегу — такой же несообразный натюрморт, как и женский портрет за шипами из проволоки. Увы, реальный.

Время тут, как отдавшая нектар жевательная резинка, то сжимается до звонков, писем, свиданий, которые лопаются, как надутый пузырь, то растягивается до кажущейся бесконечной нити предела по приговору. Тяготят неотлипающие неволя, надзор, постоянное присутствие людей, которых не выбираешь. И эту жвачку не выплюнешь до срока. Чем еще здесь можно испугать? Врач-нарколог пугает:

— Предупреждаю, если будут продолжать на воле в том же духе, подхватят там ВИЧ, гепатит. Молодые девчонки боятся. Родить детей хотят. Многие из неплохих семей. Просто с друзьями не повезло или улица испортила. Ночные клубы, наркотики — по этой дороге оказываются здесь многие. Некоторые благодарят, что зона им жизнь продлила.

«О здоровье заботятся лучше, чем на свободе»

Врачи принимают в две смены. Работают терапевт, нарколог, гинеколог, стоматолог. Ежемесячно на плановый прием приглашают узких специалистов из города: лор-врача, офтальмолога, травматолога и других по требованию.

Начальник медчасти Андрей Курятников показывает кабинеты:

— Исследуем функции дыхания, проводим УЗИ-диагностику, рентген и флюорографию. Подготавливаем пациенток к оперативному лечению. Физиотерапия по назначению: ультразвук, электрофорез, УВЧ, ингаляции.

Ежедневно в лаборатории делают анализы: полный спектр биохимических показателей, общий анализ крови, общий анализ мочи. В планах — закупка гематологического анализатора. Объем исследований станет еще больше.

Чтобы попасть на прием, осужденные накануне записываются в специальный журнал. Такой есть в каждом отряде.

Людмила отбывает наказание за убийство, на зоне шесть лет. За это время у стоматолога была уже много раз.

— Пломбы поставили, зубы сохранили. Никаких проблем, — моя собеседница на медпомощь в колонии не жалуется, а, наоборот, старается хвалить. — Как-то упал иммунитет, простывать стала часто. Назначили мне витамины. Названия не помню, пила такие красненькие. Теперь вот пью витамин Е. Заболеешь — лечат хорошо. Таблетки дают.

Вакцинация и диспансеризация не минуют места лишения свободы. Врач-терапевт Мария Чернявская поясняет, что вновь прибывших осматривают все специалисты. Потом ежегодно и в зависимости от группы здоровья осужденные проходят диспансерный осмотр. В основном страдают болезнями терапевтического профиля: гастритом, язвой, гипертонией.

По показаниям назначается диетическое, усиленное питание. У осужденной Риты стол общий:

— Питание очень хорошее. Все в меру. И щи со сметаной, и мясо. Повара стараются.

На третьем этаже медчасти стационар. Здесь лежат пациентки с острой патологией: гипертонический криз, воспаление. В изоляторе для больных с инфекцией три полубоксированных отделения. По пять коек в каждом. Проходим мимо. На территории находится отдельное здание для содержания и лечения туберкулезных больных.

На базе гинекологического отделения медчасти проводят малотравматичные операции.

Рита, как и другие режимные женщины, в сапогах типа бурок, фуфайке, юбочном костюме цвета оливок. На ней теплые колготки. Прикидываю, можно ли в этом схлопотать воспалительный процесс, и сомневаюсь.

— Тепло нам. В секциях, на производстве — везде тепло. Одежда теплая.

Рите помощь оказывали всегда по требованию:

— О здоровье заботятся лучше, чем на свободе. Со стороны администрации, контролеров все организуется быстро, днем и ночью.

Скорая помощь

Поступает вызов. В одном из отрядов осужденной нехорошо. Фельдшер берет сумку-укладку, портативный электрокардиограф и выдвигается в отряд. Фельдшерский пост работает круглосуточно.

Осужденная Люда вспоминает, как на ее глазах стало плохо с сердцем одной женщине лет сорока. Ей быстро оказали первую помощь, а потом уже в городе сделали операцию. В городской больнице осужденных лечат в палате с «гражданскими». Только приставляют конвой.

Андрей Курятников заботится о качестве медицинской помощи на зоне. В этом году медчасть будет еще активнее сотрудничать с симуляционным центром Гомельского медуниверситета:

— На симуляторах моделируем различные экстренные состояния. В их числе сердечно-легочная реанимация, внезапные роды, внезапная смерть, остановка дыхания, сердца. Специалисты приезжают к нам. Наши фельдшеры и врачи повышают квалификацию.

Осужденные женщины. Одетые, обутые, накормленные, при деле и при детях, они отматывают ленту лет за тюремным ограждением. Сотрудники зоны стараются сделать их жизнь комфортной и для многих даже более человечной, чем она была до преступления: кров, еда, одежда, больница, дом ребенка. Кто-то скажет, жизнь — малина. Только даже в самых шикарных условиях у нее полынный вкус.

Источник: https://gomel.today/rus/news/gomel-8452/

“В Гомеле я отсидела год”. Бывшая заключенная о сокамерницах, чувстве вины и любви на зоне

Ик 4 антошкино г гомель женская колония

— Вы не против, если мы поговорим дома? — стесняясь, спрашивает Надежда (имя героини изменено). — С деньгами сейчас напряженка. Раньше я каждую забегаловку в городе знала. А сейчас в кармане 3 рубля, и я не в курсе, хватит ли этого на кофе. И давай сразу на «ты» перейдем. Не та тема, чтобы «выкать».

«В 31 год я стала преступницей»

— На зону я попала за экономическое преступление. Отучилась в колледже, заочно окончила университет. Получила экономическое образование. Работала в торговле бухгалтером. Должность и зарплата у меня всегда были хорошие. Непонятно, чего не хватало.

Параллельно с основной работой я подрабатывала в частной фирме. За эту «деятельность» меня и осудили. В 2010 году моя жизнь разделилась на “до” и “после”.

Напарник, с которым мы проворачивали финансовую схему, полностью отрицал свою вину. А ведь я даже права подписи не имела, все деньги в банке забирал он. Я держала в руках лишь свою долю. Мы работали в связке около года. Разбежались.

Спустя два года старые дела всплыли. Как? Будете смеяться! Напарник, сам того не понимая, проговорился о наших делах не тому человеку.

В то время не закрыть было нельзя. Условный срок за денежные махинации был редкостью. За 13 тысяч белорусских рублей, которые мы положили в карман, мне дали 5 лет лишения свободы, напарнику — 6. Так в 31 год я стала преступницей.

«Я просила у мамы прощения, целовала руки — больше ничего не помню»

— Год, пока шло следствие, я просидела в СИЗО. И все это время проплакала. А что там у мамы с сестрой происходило — страшно было представить! — сквозь слезы продолжает Надя. — Первое свидание с мамой мне дали, когда дело передали в суд.

Я просила у нее прощения, целовала руки — больше ничего не помню. Мне было настолько стыдно, что я хотела встать и уйти. Мама была женщина в теле, а пришла в два раза меньше. Я знаю, она меня простила, но не простила себя я.

Считаю, что виновата в болезни мамы: она умерла от рака мозга в 2016 году.

У меня было все: жилье, машина, работа, должность, связи. Для чего мне понадобились эти деньги? Наверное, мозг был как в тумане. Одна любовь была в голове. Я вроде понимала, что делала, но не осознавала последствия. Эта ситуация многое в моей жизни расставила по местам. Не хочу теперь на кого-то катить бочку, не маленькая девочка. Это мой грех, мое наказание.

«Когда сидишь в замкнутом пространстве, безумно хочется лука»

— Самые страшные условия, как по мне, в СИЗО, — после минутного молчания продолжает Надя. — Камеры есть разные: от 2 до 16 человек. Четыре стены, решетка на окне, туалет, который закрывается шторкой, умывальник с холодной водой, шконки. Сорок минут в день прогулка на улице.

Больше всего в изоляторе не хватает элементарных условий для гигиены. Мы из тряпок сооружали разные конструкции типа стены, чтобы уединиться, когда подмываешься, воду кипятили в алюминиевых тарелках, чашках.

Первое время в тюрьме не до еды. Все кажется противным. А вообще, человек привыкает ко всему, даже к рыбе с червями. Когда сидишь в замкнутом пространстве, безумно хочется лука. Обычного сырого лука. Мы резали его одноразовым пластиковым ножом, посыпали солью, поливали подсолнечным маслом. Это было вкуснее мяса.

Удивитесь, но из изолятора никто не выходит худым! Вот попробуй потом скажи, что плохо кормят. (Смеется.) Ты там абсолютно не двигаешься — негде ходить! Весь твой путь — это пара шагов от кровати до унитаза. Мы сами делали зарядку, гимнастику.

Тушь, помада, тени — красятся на зоне мало. Для кого, зачем? Хотя встречаются и здесь размалеванные ляльки. Ножницы выдаются в день бани. Вместо пинцета — спички, нитки. Я, кстати, недавно узнала, что выщипывание бровей нитью сейчас в моде. Как-то замысловато называется (тридинг. — Прим. редакции).

Туалетная вода запрещена, сухие дезодоранты — только с разрешения начальника. Помню, когда меня только посадили в СИЗО, пришел адвокат и спрашивает: «Что принести?». А я ему: «Фен мне там дадут?». «Да, и белый махровый халат», — все смеялись.

«На зоне есть одно важное неписаное правило: все равны»

— Я сама по себе коммуникабельный человек. Могу приспособиться к любой среде, чтобы выжить, — говорит Надя. — Но там таких экономистов-интеллигентов, как я, немного. Там есть убийцы, в том числе — убийцы детей, воровки, «алиментщицы». Пока я сидела в СИЗО, одна барышня пять раз «заезжала-выезжала».

Многие на зиму сюда стремятся попасть, чтобы переждать морозы в тепле. Украдут что-нибудь в магазине или колхозе — и прямой дорогой в изолятор. Приезжают все грязные, вонючие, обоссанные, а ты с ними сидишь в одной камере. Тебе дышать нечем.

Естественно, достаешь свой порошок, мыло, прокладки — и даешь им!

На зоне есть одно важное неписаное правило: все равны. Правда, этого я до сих пор не понимаю. Ну как можно одинаково относиться к убийце и воровке? Хотя в жизни бывает всякое.

Со мной в СИЗО сидела учительница, ей лет 40 было. Отчим пил, домогался её, избивал мать. Они жили в деревне. Как-то он в очередной раз пришел к учительнице, стал в грубой форме требовать денег на бутылку. Учительница тем же ножом, что резала мясо, пырнула ему в шею.

Мужик дошел до своего дома и там умер. Прокурор запрашивал училке 8 лет наказания. В её защиту пришли письма от жителей деревни, Министерства образования. Помню, открывается дверь и ей говорят: «На выход». «Что с собой брать? В какую колонию меня отправляют?» — спрашивает учительница.

«Вас оправдали», — улыбается начальник.

Самая страшная статья в женской колонии — детоубийство. Хотя, опять же, их запрещено «гнобить». Но если она подойдет ко мне и попросит сигарету — я ей сигу не дам.

Не переваривала я и алкашек-алиментщиц. Женщине 30 лет, а выглядит на все 60. Она не то что не помнит, как зовут ее детей, она путается в их количестве. И еще хочет главной тут казаться! Пытается командовать. Вообще, после зоны я пришла к выводу: женщины злее и жестче мужчин.

«Я четко понимала: должна исправить то, что натворила»

— Мысли о суициде? Упаси Бог! Хотя в колонии женщина, которая сидела за убийство мужа, повесилась. От нее отказались дети, она не смогла с этим жить. Но я четко понимала: должна исправить то, что натворила.

В женской исправительной колонии № 4 в Гомеле я отсидела год. Здесь, конечно, было полегче, чем в СИЗО. В нашем отряде я отвечала за порядок, отношения в коллективе. Зарплата была — 20 рублей в месяц.

Из них высчитывали подоходный, пенсионный, налоги, оставалось рублей 15. Эти деньги шли на погашение иска. Любые финансы, которые поступали на мой счет, уходили туда.

Мама перечислит 20 рублей, автоматически из них 50% — на иск, остальные 50% можно было потратить на себя (да просто купить прокладок).

Девочки на фабрике получали около 70 рублей. Почему так? Я никакой пользы не приносила, ничего не производила, в отличие от тех, кто работал у станка.

За пару месяцев до перевода в колонию-поселение меня отправили в другой отряд. Там я специальным ножом вырезала по ткани (прорезной ажур. — Прим. редакции). Тогда в месяц со всеми вычетами получала на руки 70−80 рублей. Это были сумасшедшие деньги!

«Я не красавица, мне 34 года, осужденная. Какому принцу такая нужна?»

В исправительную колонию-поселение № 21 в Шубино меня отправили за хорошее поведение. Там в основном сидят «аварийщики» (осужденные за ДТП, в котором человек погиб или получил тяжкие телесные повреждения. — Прим. редакции).

Уклад жизни похож на общажный, разве что свободы меньше. Разрешали брать мобильники, приезжали навещать родственники. В город мы не выходили, магазин есть на территории колонии.

На целый день нас вывозили на работу в колхозы, на заработанные деньги жили.

В колонии-поселении я познакомилась со своим будущим мужем, — впервые за весь разговор улыбается Надя. —  В то время был очень хороший начальник колонии, Шумигай его фамилия. Он разрешил нам с Ваней (имя героя изменено) расписаться. Хотя все руководство было против. В октябре 2013 года мы поженились.

В январе нас повезли на плановый медосмотр — я беременна. До этого не могла забеременеть 10 лет! Беременность — это нонсенс в колонии-поселении. Я ведь работать не могла. Муж вкалывал за двоих, с боем прорвались.

На первой комиссии, где решается, можно ли освободить человека досрочно, меня не пропустили. В руководстве думали, что все подстроено. Я — девочка интеллигентная, экономистка, высшее образование. А он чуть ли не бандит с большой дороги. Что нас может связать? Только расчет! Мол, откинутся и разбегутся. Такие браки среди осужденных не редкость. Но в итоге нам повезло — поверили.

Почему нельзя было построить отношения на свободе? Ну давайте честно: я не красавица, мне 34 года, осужденная. Какому принцу такая нужна? Сразу сказала Ване: «Я хочу семью и детей. Если ты тоже, тогда мы сходимся, если нет — у нас разные дороги».

Сейчас знакомые из Шубино передают, что нас с Ваней всем ставят в пример. Одна из начальниц сказала, что за ее 20-летний стаж работы в колонии-поселении мы — единственная пара, которая осталась семьей.

Из колонии-поселения меня освободили раньше на год. На 8-м месяце беременности я приехала домой. Я и мама плакали, но уже от счастья…

«Доченька, у меня не так, как у Жанны Фриске?»

— Без мамы я бы не справилась. Только представьте: я беременная, без денег возвращаюсь домой. По приезде мне сразу нужно было стать на учет в разные организации: в милицию, центр занятости, поликлинику. А мне элементарно проезд нечем оплатить. Родственники, друзья — все отвернулись… Мы жили на мамину пенсию в 300 рублей.

Роды были сложными, но все, тьфу-тьфу, обошлось. В семь месяцев мы крестили нашу долгожданную девочку. Муж приехал в отпуск на 5 дней, два из которых обычно уходят на дорогу и отметки в милиции «прибыл/убыл».

Через три дня после крестин маме стало плохо. Страшный диагноз — рак мозга. Помню, когда мама пришла в себя, спросила: «Доченька, у меня не так, как у Жанны Фриске?» «Нет, — говорю. — Сейчас сделаем тебе операцию — и все будет хорошо».

Еще во время беременности я попала в группу Красного Креста по реабилитации и адаптации людей, которые только освободились из мест лишения свободы. Мне помогли очень сильно. И материально, и морально. К нам относились как к обычным людям, на равных. Это важно. Хотя изначально я думала, что мне это не надо.

Каши, макароны, соки, средства гигиены — из группы я уходила с полными пакетами. А когда родила, мне выделили помощь в 200 рублей. Я купила молока и памперсов на несколько месяцев вперед.

К сожалению, эту программу закрыли. Грустно, конечно. Ведь когда человек освобождается из тюрьмы, у него нет поддержки, денег, жилья. Куда идти? Если он воровал, то он и дальше пойдет воровать, чтобы просто выжить. Замкнутый круг.

«Хочу найти работу, чтобы нам хватало денег»

Муж пришел домой спустя десять месяцев после моего освобождения. Долго не мог устроиться на работу. Из центра занятости направление дают, а дальше тупик — человек судим (Ваня сидел по тяжелой статье, лихие 90-е и все такое). А тут еще новость: я снова беременна… Хотела взять грех на душу и сделать аборт. Но мама и Ваня не разрешили.

Пошла в поликлинику становиться на учет. Врач в лоб говорит: «Пиши заявление на аборт. У тебя всего неделя на это осталась. Тебе 37 лет, год не прошел после первого кесарева. Тебе нельзя рожать». Через пару дней я написала заявление, что полностью несу ответственность за свою беременность и роды.

Слава Богу, сын родился здоровым. А вот у меня, к сожалению, со здоровьем не очень хорошо. Нужно ложиться на операцию, удалять миоматозные узлы. Но пока не до этого: нет ни возможности, ни финансов.

Муж уже полтора года работает в частной производственной организации, я помогаю. Зимой, как правило, у них заказов почти нет, может, тогда решусь на операцию. В хорошие времена он получает 600 рублей, последние три месяца было по 350.

Когда мама умерла, у нас оставалось три месяца, чтобы приватизировать квартиру. Это сумасшедшие деньги! Мы оформили кредит. Ежемесячно 300 рублей уходит на его погашение. На двоих детей я получаю пособие в размере 460−480 рублей. Вот все наши расходы: 100 рублей — коммуналка, 300 рублей — кредит, 50 рублей — детский сад. Так около 500 рублей уходит только на обязательные платежи.

Весной планирую выходить на работу. Заниматься бухгалтерской деятельностью я уже могу, но возьмет ли кто с таким прошлым? Страшно…

Я так хочу найти работу, чтобы нам просто хватало денег. Чтобы мои дети ни в чем не нуждались. Нет, не шиковать, а просто жить. Ничего, что у нас обои старые, ободранные, двери поцарапанные. Это все она, — указывает на лайку женщина. — Это ты все натворила, да. (Смеется.)

Я просто прошу дать мне шанс, поверить. Все ошибаются. Я понесла наказание, раскаялась, сделала выводы. Я хочу жить дальше.

Источник: https://progomel.by/society/laworder/2018/11/88912.html

Исправительная колония № 4. От мечты до мечты

Ик 4 антошкино г гомель женская колония

Исправительная колония № 4 или, как ее называют в народе, женская тюрьма, создана в апреле 1944 года. Находится она в Гомеле в черте города – по улице Антошкина. За 70 лет здесь сменилось девять начальников.

Полковник внутренней службы Светлана Походова – единственная женщина – начальник учреждения закрытого типа не только в истории ИК-4, но и во всей пенитенциарной системе Беларуси. В ИК-4 она работает 34 года, в должности начальника – более 10 лет. Два года назад награждена медалью “За безупречную службу” 3-й степени. TUT.

BY рассказывает об ощущениях от посещения женской колонии*.  Начальник ИК-4 Светлана Походова

“Условия содержания не должны стать еще одним наказанием”

В женской колонии, куда направляюсь, чтобы узнать, о чем мечтается на несвободной территории (да и вообще – мечтается ли), сейчас отбывают наказание около 1400 осужденных со всей Беларуси, а также иностранки, совершившие преступления на территории нашей страны. Условия содержания для граждан Беларуси и иностранцев одинаковые.

– Во времена СССР, в частности, в середине 70-х, в нашей колонии отбывали наказание около 300 осужденных. В перестроечные годы ее наполняемость в три раза превышала установленный лимит – более 3500 осужденных, женщинам приходилось спать на полу. Поэтому мы построили новые общежития, что позволило создать нормальные условия для их содержания, – рассказала начальник исправительной колонии.

Светлана Походова говорит, когда ее только назначили на эту должность, Леонид Иванович Зенкевич, проработавший в системе исполнения наказаний много лет, посоветовал ей ничего не перестраивать, а строить. С тех пор и строит.Одно из общежитий для осужденных на территории женской колонии

За последние 8 лет построены административный корпус, новое здание банно-прачечного комбината, 4-этажная медсанчасть, церковь.

На месте бараков и щитовых домиков выросли два новых общежития для осужденных: светлые коридоры, просторные комнаты с двухъярусными кроватями, комната с телевизором для проведения воспитательных мероприятий, гардеробная для верхней одежды, комната для приема пищи, где можно перекусить и попить чай или кофе.

Есть своя парикмахерская, столовая, спортзалы для отбывающих наказание и сотрудников колонии. Все это, говорит начальник ИК-4, предусмотрено правилами внутреннего распорядка.Комната в общежитии для осужденных

Территория колонии похожа на небольшой поселок. Медсанчасть не уступает городским поликлиникам: здесь есть все необходимое для лечения – от современных УЗИ-аппаратов до стоматологического кабинета, а также палаты для стационарного лечения.Стоматологический кабинет в медсанчасти

Единственное, что сразу бросается в глаза, – кабинеты с табличкой “психиатр-нарколог”.

– Осужденные по 107-й статье, согласно приговору, должны пройти принудительное медикаментозное лечение от алкоголизма в течение года и от наркомании – в течение двух лет, – пояснила Светлана Походова.

В новом магазине достаточно широкий (для мест лишения свободы) ассортимент: косметика, торты, новогодние подарки, одежда. Осужденные, с которыми довелось побеседовать, рассказали, что раньше было ограничение на покупку чая, сигарет и других товаров, а кофе вообще был запрещен – сейчас эти запреты сняты.

На всей территории ИК нет решеток на окнах, за исключением небольшого одноэтажного здания, в котором находится штрафной изолятор. Как пояснила Светлана Походова, угодить в него можно за грубое нарушение режимных требований и конфликтность.

В доме ребенка исправительной колонии сейчас 20 детей в возрасте от рождения до трех лет. Но здесь помнят времена, когда детей было вдвое больше.

– За последние 10 лет только одна осужденная, освободившись, оставила своего ребенка на вокзале. Потом она вернулась в места лишения свободы. А так отказов от детей, по крайней мере, здесь, не было, – рассказала собеседница.

– У нас есть осужденная, которая была лишена родительских прав на троих детей, в ИК она пришла беременной и родила здесь четвертого ребенка.

Теперь надеется, да нет – она просто уверена, что этот ребенок все изменит и перевернет в ее жизни и что она заберет и тех своих детей. Все осознала, говорит. Жизнь покажет…

Светлана Походова рассказала, что в ИК-4 на данный момент отбывают наказание пять несовершеннолетних девочек:

– Были времена, когда у нас отбывали наказание 80 несовершеннолетних. Сейчас с трудными подростками проводится большая работа, в колонию они направляются в исключительных случаях.

Начальник ИК-4 мечтает реконструировать участок для их содержания. Есть еще одна мечта – сделать роспись внутри церкви.В женской колонии не так давно построена церковь

– Женщина уже наказана тем, что отбывает срок. Условия содержания не должны стать для нее вторым наказанием, – убеждена Светлана Походова.

На вопрос, а не захотят ли осужденные снова вернуться в такие шикарные условия,  собеседница ответила:

– Любой человек, проживающий в нормальных условиях, будет нормально работать. Ничего сверхъестественного мы для этих женщин не создаем. У нас нет покамерного содержания, нет отдельных жилых секций на 3-4 человека. В одной секции у нас содержатся от 12 до 35 человек.

Я всегда говорю: клетка, хоть и золотая, – все равно клетка. Да, для женщин, которые вели асоциальный образ жизни на свободе, это шикарные условия.

Но они же временные, и люди,  побыв в хороших условиях несколько лет, возможно, захотят и на свободе привести свой дом в порядок.

– Я посещала учреждения закрытого типа в России, Германии и Швеции. К примеру, в Швеции у каждой осужденной своя камера. Вечером ее закрывают и утром открывают. Прогулка – один час в сутки. У нас нет таких ограничений, – продолжает Светлана Походова.

– Шведы были очень удивлены, когда узнали, что у нас в одной комнате содержатся больше десяти человек. Просто у нас менталитет другой.

Приведу один пример из жизни: две женщины, которые около 10 лет отбывали наказание в одном отряде, вышли на свободу и два часа “под зоной” разговаривали, не могли расстаться.

Всего в Беларуси две женских тюрьмы. Помимо ИК-4, где содержатся женщины, впервые осужденные к лишению свободы, есть еще ИК-24 в Заречье Речицкого района для отбывания наказания осужденных, неоднократно попадавших в места лишения свободы.

– Но это не значит, что биография у женщин, которые поступают в ИК-4, до этого была безупречной, – пояснила собеседница.

– Некоторые из них уже имеют по 5-6 судимостей, но в места лишения свободы по приговору суда попали впервые: раньше отбывали условное наказание, привлекались к принудительным работам, находились под домашним арестом.

Когда все меры воздействия были исчерпаны, а они продолжали игнорировать приговор суда, к ним применялась ст. 415 (Уклонение от отбывания наказания в виде ограничения свободы) УК, и осужденная направлялась в места лишения свободы. Эта статья предусматривает лишение свободы на срок до 3 лет.

“Я мечтала стать технологом по пошиву одежды”

Светлана Походова признается, что не воспринимает таких слов как “зэчка”, “нары” и в том же духе. Еще не любит смотреть художественные фильмы о женщинах в тюрьме.

– Может, где-то и есть такие ужасные условия в закрытых исправительных учреждениях, а может, это фантазии сценариста и режиссера. Не знаю. Но в нашей исправительной колонии такого ужаса, как показывают в кино, точно нет, – говорит она.

– Общеизвестно, что мать Бориса Моисеева была осужденной, и он родился в местах лишения свободы в Гомельской области. Борис Моисеев приезжал в нашу колонию, чтобы передать гуманитарную помощь для дома ребенка.

Зашел ко мне познакомиться и был очень удивлен: говорит, представлял себе бабу-гром с ремнем, дубинкой и пистолетом. (Смеется.)

Светлана Походова признается, что в молодости никогда не мечтала о профессии в погонах и тем более о работе с осужденными – на работу в ИК попала случайно.

Источник: http://zametki.by/2017/10/29/ispravitelnaya-koloniya-4-ot-mechty-do-mechty/

Консультант закона
Добавить комментарий